Лев Зилов «Городская улица». Зилов лев


Стихотворения - Лев Зилов

 

Глава первая

I.

Любовник давний твой, я неизменно верен Тебе, холодная, осенняя Москва! Из вдумчивой глуши, гдe день мой равномерен, Где дремлет радостно усталая душа, Гдe родственников нет, гдe нет друзей, где мирно Творится жизнь моя, с природой заодно, Где в шуме хвой поет мне голос клирный О жизни чащ и внятно и темно — Из вдумчивой глуши, как гном, обросший мохом, Влекусь к тебe, прощаясь тайным вздохом С моими ставнями — каймой зеленых гор — И на сердце лежит зимы грядущей сор.

II.

Как горько видеть вновь знакомые селенья И замечать порядок их иной! Еще недавно столько утешенья В весенний путь они вплетали мой, И вот — уходят там же все и те же, Все с той же церковкой и тем же ветряком, И так же виснут голубые мрежи Над тихим, в озеро упавшим, сосняком, И так же говоришь: — здорово — и - прощайте — , И так же звонко вслед кричит: «Эй, покупайте! „В Торбееве моих пельменей нет!“ Бабища ражая, набравши в рот монет.»

III.

Поет о Божьем человеке Алексее Под па-д-эспань гармоники слепец; Корявые морщинистые шеи И наклонившийся к распутью голубец… И с горькой грустью смотришь на приметы Печально-строгой осени: стоят Скирдами темными густые нивы лета, И аромат их тягостен, как яд;- Дымятся низкие, суровые овины, И вылежены, выбиты лощины, И корневища вывернули пни, Как злобные лесные пауки.

IV.

И все ж люблю тебя, твой грохот тяжкий, Твоих угрюмых, озабоченных людей. Что ж, как и мнe, и им ты не даешь поблажки, Запутав каждого звеном своих цепей. Люблю простор и блеск знакомых магазинов И толкотню, всегда насупленных, пивных И солнечных кофеен; всюду спины - Воротники пальто с фамильями портных… …Ко мне на строчки села бабочка ночная, Такая неподвижная — макая В чернила букв и ножки и усы, Задумалась и… что ей до Москвы?

V.

Какие эти бабочки ночные, Бог их прости, чудные! Днем кора Их стережет, проснутся и, седые Лунатики, летят незримо… На Петра Похожи моего… Огня, огня им надо! И упадут на стол и смутно на столе Сидят и думают… Не вынести их взгляда, Так холоден и жуток он во мгле… Как будто непосильная задача Их всех томит — в воскрыльях крылья пряча, Вцепившись судорожно в ткань скатерти, сидят… Забыта ночь, а свет не понят, не объят!

VI.

И им лететь, им жить уже не надо — Понять, понять и без конца смотреть, Как будто для того сошла для них прохлада, И ночь сошла… Понять и — умереть! Но вот опомнились, иль поняли, и бьются В огонь свечи и в стекла ламп, и вот — Лежат убитые… А тени ночи вьются, И время их без них к заре течет. Пусть так, но поняли; пусть так, но жили, жили Не так, как ночь хотела, как решили За них определенные часы, Хранящие до солнца тайну мглы!

VII.

Дома с квартирами — шкатулки несессеров - Живут бок-о-бок и не знают, кто и что… На окнах средних этажей портьеры, На верхних — сторы, нижних — кое-что; В подъездах карточки визитные, на досках Графленых темные фамилии жильцов, Галоши с буквами на вытиралках жестких, Да письма на столe с десятком адресов; По лестнице с окошками-тенями Смех, беготня детей и гаммы за дверями, Да чей-то окрик на прислугу: «Ты опять Пересинила — все перестирать!»

VIII.

Квартирную хозяйку Агриппиной, Как тетку, звали. Старая была, Казалось — дунешь, и рассыпится… Ундиной Она, как скаред, в ванной комнатe жила. Очки носила, хоть была глазами Остра… Туфлями шаркая, в чаду Маячила на кухне и, плевками Отхаркиваясь, шлепала в углу. Варила на огромной керосинке Обеды для жильцов и к ножкам и грудинке Умела делать соус митральёз, А в праздники и кашу бордапёс.

IX.

В угрюмой комнате с продавленным диваном И с шифоньеркою, ходящей ходуном, С гармоникой под окнами, с цыганом В сусальной рамке, с ломберным столом, Залитым сплошь чернилами — Петр с Кадей Неслышно жили. Неуют, тоска Нависли в комнате. В тяжелом, мертвом взгляде Брандмауера из темного окна Жил соглядатай, злобный и бесстрастный, Развязку торопил нетерпеливо-властный, И ночью в каменной решетке, как зрачки, Горели тусклые, багровые огни.

X.

Петр переводами в журнал перебивался, В газете помещал грошевые статьи, Уныло по редакциям шатался И задыхался там в двойной пыли — В пыли политиков и предержащей власти. Серьезные дебаты главарей И споры молодежи разной масти Все делались несносней и скучней. Казалась странной их ортодоксальность, Знакомый маринад сквозил сквозь их банальность… Пророки-старики, Кропоткин и Толстой, Одни влекли глубокой простотой…

XI.

Толкучка редакционная, шатанье Из этажа в этаж, из зала в зал, Питье чаев, по канапэ валянье… Экстракты сплетен скучно разводнял Знакомый трюк знакомых анекдотов… Писалось, как заранe решено Редактором… Словесных антрекотов И шнитцлей кухня — все наперчено, Все смазано горчицей: — ешь, читатель, Скандалов, эксцентричностей искатель! Авось рассудок засоренный твой проймет Из пикулей и капорцев компот.

XII.

По улицам кипучим, площадями С палатками торговцев мелочных Шел, стиснутый людьми и лошадями. Кишела снедь за рамами двойных Блестящих стекол; вычурны и ярки Сползали с выставок обложки книг; Сидели куклы; странных пагод арки Стояли из коробок; «Венский Шик» Развернут был на узких грустных дамах; Невероятные ботинки; в гладких рамах Портреты завитых испуганных детей… Ах, снова бабочка — привет глухих ночей!

XIII.

Она меня преследует… Что ж нужно Тебе, мой серенький приятель, от меня? Иль для тебя легенда город душный, Похожая на ободок огня? Тебе — огонь твой, мне — мой город зимний Равно убийственны и чужды нам равно!… И встретиться когда-нибудь, скажи мне, В ночном лесу с тобой нам суждено? Увидишь ты меня — я не увижу, И будешь ты летать все ближе-ближе, И наконец сморгнешь своим крылом Мою слезу, Бог ведает — о чем.

XIV.

Петр приходил домой усталый, раздраженный, И в комнате ее не заставал, И в полу-мгле, под грохот монотонный Глубокой улицы, холодный суп глотал; Ложился на диван и слышал смутно: «Ты здесь? Вернулся… Лампу бы зажег!» И было встать томительно и трудно… И вспыхивал качаясь огонек — Она — в знакомой кофточке, в знакомой Широкой шляпе: «Что ж, вот я и дома!… Спроси, где я была! Не интересно, нет? …Нет, почему ж… Я знаю твой ответ!»

XV.

«Ах, Боже мой, тоска — тоска до отвращенья, До отвращенья, слышишь ты, тоска!… Пить чай? Тянуть жидель… И — без варенья… Смотри, как высохла костлявая рука! Была я, знаешь, где? У тетки, да — у тетки… Нечайно встретились, и зазвала к себе… Как рад был Валька! Новость — нет трещетки, Несносной Рикэ… Костенька помре, И глупо: где-то в Стрельне или в Яре… А тетка говорит, как об ударе, Ее постигшем… Для чего я говорю Все это? Боже мой, не знаю… Мух морю!»

XVI.

«Осунулась и постарела тетка… Все ныла, что ушла; старалась убедить, Что любит нас, что у нее чахотка; Звала к себе, пришли-бы навестить… Такая жалкая, и все и все там жалки! Ослепла Капка, стала мне лизать Ладонь, узнала… Мертвые фиалки Нашла я на столe — ты помнишь, собирать Ходили мы весной?… Хотела взять их, Но думала: пусть спят у прошлого в объятьях, И если оторвать от прошлого день-два, Что у него останется тогда?»

XVII.

«Какой здесь чад! Открой окно — мне душно!» И звон и грохот улицы возник В прорез двора… Плелись лошадки дружно, Как заведенные, шли люди, и тупик Глядел из-за угла брандмауера трусливым, Глубоким огоньком… Алел еще закат На колокольне зайчиком пугливым, И колокол звонил, уныл и гнусоват. В воротах собрались кухарки; где-то сбоку Печально прачки пели, и жестоко Вдруг обрывала тихую печаль Захватанная дверь трактира «Трансвааль».

XVIII.

Дышалось трудно липким воздухом угара, И бисер-дождь, сквозясь, не освежал, Тянуло на скамеечку бульвара, Где волглый лист, еще дрожа, шуршал. А Кадя подошла; взяв руки, села рядом: «Как редко видимся мы, милый!… Почему?… И — почему-то все равно!… И взглядом Скользнешь по твоему знакомому лицу, И не узнаешь в нем ни чуточки, не спросишь, Что у тебя… И в сердце не уносишь Ни боли, ни загадки уходя; Не думаешь, как прежде, — я твоя.

XIX.

«И, гдe живу, я даже забываю В гостях, в концерте… Как во сны иду Сквозь улицы и дверь знакомую толкаю И в нашу комнату бестрепетно вхожу. Петр, ничего, что так? Так хорошо?!… Но кто ты? И почему ты — Петр, и почему ты — мой? И почему я здесь?… И нет во мнe заботы, Здоров ли и тянуло ли домой! Не хочется, не надо приласкаться, А надо все в какой-то угол жаться, Чтоб ты не видел, чтоб была одна, И снова перемучиться до дна»

XX.

«Петр, будь волшебником, верни мне счастье — Ту сказочную жизнь, которой я жила! Мой старый дом так близок темной пастью, Так близко я к нему нечайно подошла… Мнe хочется… Я разскажу! Ты знаешь, Чего мне хочется?… В нелепый рамс играть, Вязать не конченное одеяло… Ты скучаешь? Нет — не скучай! Скучала развe мать? Она все плакала, сошла с ума… Бывало, Возьмет, начнет щипать и все шептала: — Реви! Что жъ не ревешь? Реви, И будут слезы у тебя, мои!-

XXI.

«Что ж ты молчишь? Ты так молчать и будешь? Молчать, как кереметь, до смертного конца? Что мне с того, что про себя ты нудишь, И с постной маской деревянного лица Стоишь, сидишь, уйдешь, придешь и ляжешь? Заточником каким-то на кровать! Когда ж ты узел темный свой развяжешь? И что мне нужно сделать? Разорвать Себе — да и давно пора бы — глотку, Иль притащить, глушить перед тобою водку?… Мне думается, даже и тогда Молчаньем увенчаешь, как всегда».

XXII.

— Иди туда! — «Куда туда?…» — Ты знаешь, Куда. — «Ах, вот что!… Здравствуй, мой конец! Ты шутишь, Петр? Нет — шуток ты не понимаешь, Хоть пошутил… Так вот он — наш ларец! В дарохранилище была лишь злая шутка! К чему ж была вся эта канитель? Как в русской сказке только прибаутка? Как на реке — не берег, только мель? Ты шутишь, Петр? Вгляни, куда идти мнe? Иль все равно потухнут в светлом гимне Мiротворения и жизнь моя, и я И радость мiра выше без меня?»

XXIII.

«Куда идти? Пойми, мудрец, распялив Слепые в бельмах мудрости глаза! Выходит так, как будто, опечалив, Не знаешь, чем утешить и туда, Откуда выманил, как к няньке отсылаешь! Пойми, что то, что было для тебя Лишь неудавшейся посылкой, что бросаешь, Как астролог, обманутый, скорбя Бросал заветную реторту, что постыла Тебе теперь, — моею жизнью было, Конец твоих исканий — мой конец!… В живой сосуд вливал ты свой свинец!»

XXIV.

«Пойми-ты вышвырнешь теперь калеку Туда, где сильная не выдержала я, И разве жалости нет больше человеку, Который скомкан жизнью проходя? И, если жизнь казнит, пусть добивает каждый? - Должно быть, так по правилам твоим… Но человек твой встретит не однажды Таких, как я, и что ж? — как херувим, Он будет их казнить и улыбаться? И кровью крылышки запачкав, может статься, Он к Богу воззовет — пусть чудо сотворит, И въевшуюся кровь в стеклярус претворит…»

XXV.

И Петр ответил тихо и глубоко: — Так жить, как мы живем, я больше не могу, И новый день встречать уже жестоко! Мне надо все и всех, а не тебя одну, Тебя одну, ушедшую далеко… Ведь ты сама живешь уже другим, Ведь ты сама мечтаешь одиноко О том, что создано давно былым твоим… И у тебя не удалась попытка, И для тебя наш мир разбитый — пытка, И оттого мечтаешь отдохнуть Там, в тихой заводи, где начинался путь.

XXVI.

— И ты права — тебя он встретит лаской, Твой старый дом; теперь он сирота; И прежняя тоска забрезжит тихой сказкой - Ты ведь его теперь, ты ведь теперь не та… Ты вся изранена — нет ранам исцеленья, Познанья ранам, но в них смерти нет: В них жизни медленное, вдумчивое тленье, Им надобен с половичками лазарет, Им надобны часы без ожиданья, Ритмически-размерного мельканья Прозрачных, выветренных тщательно минут - И труд, какой-нибудь знакомо-легкий труд…

XXVII.

— Поверь, что в тетке встретишь ты подругу, А уж не тетку… Чем ей заедать Тебя теперь — на это есть прислуга!… И будет ей что разсказать, узнать, Сравнить, поведать старые секреты… Ведь у нее был тоже перелом, И много было струн мечтательно задето, И много ран нанесено в былом… И встретишь ты ее уж не сухой каргою, Но чуть мечтательной, со странной глубиною Не даром давшихся, но вымученных слов, В которых тайный мир загадочен и нов…

XXVIII.

— Кому из нас расстаться тяжелее, Спроси все комнаты, в которых жили мы, Спроси все сосны, тропки и аллеи, У звона дня и у шептаний тьмы! Ты будешь жить теперешним страданьем И будешь мудрости учиться у него, И будет каждый день обвит воспоминаньем, Как святцами, и, если ничего Не позабудет сердце до могилы, Воспоминанья горя станут милы… А если встретится когда-нибудь другой, Ты горько будешь сравнивать со мной!

XXIX.

— Нет, все не то я говорю!… Не слушай! Измучался ли, слишком ли люблю, Но все мои слова моих страданий глуше И все не то, не то, не то я говорю… …А у меня не будет ни уюта, Ни тетки, ни спокойно-ровных дней, И будет двойственною каждая минута: Моя действительность и ты, и ты над ней. Но я беру у жизни тяжкий жребий — Как птица, заблудившаяся в небe, Я буду одинок, но взлета моего Не променяю, скорбный, ни на что!

XXX.

— Найду я в человеке человека, Не надолго, быть может… Припаду К ребенку, к полумертвому калеке, И маленький костер из мук их разложу… И с ними мы найдем невидимое счастье, Невидимую радость бытия, Которое, как солнце сквозь ненастье, Маячит, в повседневности горя. Уйду в озлобленные, темные деревни, Где Саваоф еще владычет древний, И сгину там среди сердец простых, Средь глаз восторженных, как небо голубых.

XXXI.

Вошла хозяйка с Дюдькой неизменной, Линючей кошкой на засученных руках, И прислонилась к притолке смиренно, И слизывала сало на щеках Мурлыча кошка… И тянуло чадом, И пригарью из коридора… «К вам Какая-то мадам!» И пронизала взглядом И Кадю и Петра… «Оне остались там - В передней… Проводить их?» — Проводите!- И уж из чадной тьмы тянулись нити Знакомых запахов, казалось, и шаги Знакомо быстры были и легки.

XXXII.

«Ах, оба дома! Вот не ожидала… Петюша, милый… Нет, он все такой, Как раньше! А уж Кадя насказала: И похудел, и постарел… Ну — бородой Оброс и — только! Вышло очень мило. Ну, как литература, как дела? Ах, не забыть, пол Пелагея мыла Там, на верху, и галстук твой нашла… Вот — приезжай, и сам возьмешь, и будет Приехать случай… Кхо! я вся в простуде… У вас тепло, а у меня несет, Как в решето — чини хоть каждый год!»

XXXIII.

— Куда ты, Петр? — «Я, может, помешала? Ты, Петя, не сердись — я ведь сейчас уйду…» Заторопилась тетка. Подбежала, Схватила Кадя за рукав, к плечу Прижалась, зашептала жарко: «Слушай! «Послушай, Петр — оставь уж для меня Свои причуды, тетку пожалей!» И глуше, Как будто сердце самое тесня, Сказала вдруг почти беззвучно: — Петя, - Что ж, заслужила я еще и этой плети? Да, да! И это все! И это — уж конец? Нет смелости ответить? Трус, подлец!-

XXXIV.

…А над Москвой висел уж тяжкий, черный Сгущенный чад — ночь встала над Москвой. Автомобилей каркали волторны, И слышен был трамвая близкий вой. Слепые окна подозрительно щитами Закрылись от прохожих; рысаки Летели, грязь кидая веерами; Трещали полицейские свистки… И кто-то пьяный, грустный, одинокий, На тумбe скорчившись — хоть близкий, но далекий За мутной мглой глухого тупика — , Пел, пел без слов, — их отняла тоска.

litresp.ru

Лев Николаевич Зилов — Викитека

Материал из Викитеки — свободной библиотеки

Лев Николаевич Зилов
Благушев; Г—ков; Г—ской; Гавриков; Гавриков, А.; Гавриков, В.; Гавриков, Л.; Гарский, В.; Гарской, В.; Григорьев; Дед—Всевед; Л. З.; Мажоров; Мальцев—Волков; Маусоров; Николаев, Л.; Хотынский, Дм. (псевдонимы)
р. 27 октября (8 ноября) 1883, Вербилки, Московская губерния
ум. 24 января 1937({{padleft:1937|4|0}}-{{padleft:1|2|0}}-{{padleft:24|2|0}}) (53 года), Москва
русский писатель и поэт

Зилов, Лев Николаевич

Стихи[править]

    • Злат ручей (1908)
    • Лютя (1908)
    • Боженька
    • Снег
    • Чаща
    • В старом доме
    • Рояль
    • В Корешеве
    • Пушка (1905)
    • Хохочет музыка
    • Чёрное озеро
    • На пароходе
    • Мороз
    • Резеда
    • В горах
    • Св. Серафим Саровский
    • Св. Сергий Радонежский
    • Св. Николай Мирликийский
    • Собор
    • Портсигар
    • «Ты спишь, а я стою над самой Волгой»
    • «Моя любимая, так тихо наше счастье»
    • Бани
    • Венок сонетов (1910)
    • Собачница
    • «Дымятся чёрные скамьи»
    • Весеннее
    • Да
    • Богу моему
    • «Что мне сказать тебе, когда так близки думы» (1911)
    • Троица
    • Что ты задумалась
    • Жизнь
    • Ночью на террасе
    • Сад
    • У камина
    • На заводе
    • Маме
    • Дача
    • Иволгам
    • Солнечная пчела
    • Н. З.
    • Ангел смерти
    • «Пусть только холм твоей могилы»
    • «Праматерь ночь, с тобой сижу у лампы»
    • Самовар
    • Жар-птица
    • Шум раковин
    • Те песни
    • Розы
    • Кенар
    • Осеннее
    • Чернильные орешки
    • Диакон
    • Лунка костра
    • Тарантас
    • Имя Господне
    • Жалейка
    • «Сегодня в городе, перед закатом»
    • Залом
    • Сентябрь
    • Верлэн и Пушкин
    • Князь Олег
    • Духов день
    • Кольцо
    • Лесная дорога
    • Следы
    • На парадном
    • Октябрь
    • «Расскажет ночь о небывалой жизни» (1915)
    • Лазарь
    • Рассвет
    • Князь Преисподней
    • Стальные дни
    • Кролик
    • Эммаус
    • Фарфор на солнце
    • Кремль
    • Колоколец
    • Англиканская церковь
    • Собор
    • На дальнем берегу
    • Отдельные строки
    • Петровой Е. А.
    • Скворцы
    • Лунное кольцо
    • Столяр
    • В номере
    • Ходок
    • Помните!
    • «На площади людной и сорной»
    • Гудок сиплый
    • Кинешма
    • Пучеж
    • Новый год
    • Замурованный
    • «Когда, отмаявши свой день»
    • «Благодарю тебя за то»
    • Ставрополь
    • Люте
    • «На дворе скрипят, визжат колодцы»
    • «Мой день волокли Вы по пыли»
    • Жене
    • «Лохмотьями чужими грею спину»
    • «К тебе, Москва, опять, опять»
    • «Призванивай, гуди, греми»
    • «Далека твоя дорога, Волга!»
    • Васильки
    • Финист — ясен сокол
    • «Потухло моё электричество»
    • «Опять прохожу через двор»
    • Сон-трава
    • «В клетки круглой крышки люка»
    • «Пусть август жизни наступил»
    • Люте (1924)
    • «Что нужды, что много растеряно»
    • «И я с Дубны. Её прозрачной влагой»
    • «Мой кабинет за кухонным столом.»
    • Мороз
    • «Часы стучат, отсчитывая время.»
    • Поезд
    • «Жизнь кончена. Всё в прошлом, всё вдали.»
    • «Над волжским простором в песке золотом»
    • Пушкин
    • «Человек обязан быть счастливым.»
    • Мне грезятся лесов щетинистые стены,
    • Усталость
    • Скит
    • В межах
    • Соколиный Глаз
    • Вар
  • Дед (поэма, 1912)
  • Ворона в трубе (сборник рассказов, 1924)
  • Рассказы на ходу (сборник рассказов, 1925) (под псевдонимом Гавриков).
  • Подпольные жители" (сборник рассказов, 1930) (под псевдонимом Гавриков)
  • Ворона-карабута (1923)
  • Глиняный болван (1923)
  • Дождик (1923)
  • Как небо упало (1923)
  • Кисель (1923)
  • Мизгирь (1923)
  • Май и Октябрина (1924)
  • Сказка о каравае (1924)
  • Льдина из ландрина (1925)
  • У Лёши калоши (1925)
  • Что сделал трактор (1925)
  • Милионный Ленин (1926)
  • Отгадай-ка (1926)
  • Городская улица (1927)
  • Двор да изба народу гурьба (1927)
  • Деревенская улица (1927)
  • Мелюзга (1927)
  • Хлеб (1927)
  • Ванюшина курочка (1928)
  • Губная гармошка (1928)
  • Загадки-складки (1928)
  • Как пожар тушили (1928)
  • Катина кашка (1928)
  • Костя пошёл в гости (1928)
  • Кто скорее (1928)
  • Машкин хвост (1928)
  • Рис (1928)
  • Рубаха из мусорной кучи (1928)
  • Шоколад (1928)
  • Автобус (1929)
  • До обеда далеко (1929)
  • Как Костя весне помогал (1929)
  • Коля на дубу (1929)
  • Костя пошёл в гости (1929)
  • Покатаемся (1929)
  • Пёс Акимка (1929)
  • С севера на юг (1929)
  • Четверо из гусиного гнезда (совместно с М. Павловой, 1929)
  • Сдача (1930)
  • Новеллы о Толстом (1934, предисл. М. Цявловского, 2 изд., 1937)
  • Оленькина зима (1937)
  • Возвращённый Пушкин (1938, посмертно)

ru.wikisource.org

Л. Зилов, "Оленькина зима", рис. А. Давыдовой: kid_book_museum

Совсем детская книжка о приключениях маленькой Оленьки с чудесными иллюстрациями А.Давыдовой. Мне хотелось бы побольше рассказать об авторе -  Льве Николаевиче Зилове. Он заинтересовал меня настолько, что я купила книгу о нем и его творчестве "Зов родной земли", вышедшую в 1999 году в издательстве "Икар". Эта книга пытается пробудить новый интерес к его стихам и более позднему творчеству, о его детских книгах в ней почти ничего нет. Но что-то меня зацепило в его биографии. Может быть как раз то, что мне не очень понравились его взрослые стихи, а его детские книги, наоборот, кажутся достойными изучения. И характер, который мелькает тенью за биографическими фактами, мне тоже кажется интересным. Весь материал из книги Зинаиды Поздеевой "И я с Дубны", которая является частью книги "Зов родной земли", с некоторым вольным перекосом в сторону интересных для меня лично фактов.Лев Николаевич потомок фамилии Гарднеров, основателей фарфоровой фабрики в Вербилках. Семья была очень творческой, деловой жилки не хватало и фарфоровое производство было перепродано через 200 лет русскому промышленнику Кузнецову. Родители Зилова Мария Павловна Гарднер и Николай Николаевич Зилов рано разошлись и "сходились только в одном: в нелюбви и непонимании политики, не интересуясь ею до смешного. Оба они чуть ли не были уверены, что во Франции все еще Наполеон III и где-то существует зачем-то сардинский король". Мария Павловна вышла замуж во второй раз за репетитора своего сына Иосифа Богдановича Месснера и уже в конце своей жизни, в 1925 году, в возрасте шестидесяти трех лет она написала книгу для детей "В Фарфоровом царстве". Об этой книге уже были разговоры в сообществе, и я пыталась ее найти, но пока безуспешно. На обложке имя автора обозначено просто как М.М. (Мария Месснер) и повествование идет от имени маленькой девочки, которая впервые увидела, как делают фарфор. Книжка эта вышла в издательстве Г.Ф. Мириманова в Москве тиражом в десять тысяч экземпляров. Лев Николаевич родился 15 октября 1883 года и в начале жизни жил в Кушках, на берегу Дубны, в имении отца, о котором писал так: "Человек высокой нравственности, честности и скромности, он страстно любил имение. Абсолютный трезвенник и бессеребренник, человек слобохарактерный, с энциклопедическими знаниями, кающийся дворянин, отрицавший соственность идеологически". Все это можно, мне кажется, сказать и о самом Льве Николаевиче. А его отец, выселенный после революции во флигель с больной женой и приемной дочерью "готовил еду, топил печь, стирал, словом, выполнял всю черную работу, о которой он, природный барин, не имел ни малейшего представления". В 1919 году, ему пришлось покинуть так любимые им Кушки навсегда и в том же году он умер от тифа. Его сын тоже за свою жизнь потерял не один дом и в ранних стихах очень много воспоминаний о детстве. В 1909 году он пишет рассказ под названием "Чего мне жаль", где вспоминает проданный дом в Вербилках "Старый дом продан, с чуточной серебряной речушкой в овраге, с картофельным погребом над обрывом, с канавой, где я резал толстые сочные дубки. Он продан, старый дом. Хотел бы я повидать его".Писателем Лев Зилов хотел быть с самого детства, хотя в семье занятие это очень долго считали совсем бесполезным. Учился он не очень хорошо, "с вечными переэкзаменовками и сиденьем на второй год". Но он сотрудничал в рукописныых ученических тетрадях, сам издавал ученическую газету и уже в 1904 году его первые стихи появились в газете. Пишет он много, берется за любую работу, вплоть до  стихотворных подписей под картинками, начинает сотрудничать в популярных журналах того времени. В 1908 году выходит первый сборник стихов. И вот тут приводится очень любопытный отрывок из рецензии на этот сборник "... хорошо всё, что о детях, лесных цветах, тихих шорохах и ночных звездах ... он здесь тёпел, внимателен, находчив." Сразу по выходе первого сборника появились хвалебные отзывы Бунина и Брюсова.Лев Николаевич женился на выпускнице Нижнегородского Института благородных девиц Наталье Бруновне Бюхольд, с которой познакомился в Ставрополе, на танцах. У них родилось трое детей. Поэт был заботливым мужем и семьянином. Между возвышенными стихами в его тетрадях идут заметки о первых улыбках и первых словах его детей. Он постоянно беспокоился об их судьбе. После революции семья оказалась в Ставрополе, на Волге. Был страшный голод и Наталья Бруновна пишет в письме к свекрови "Мы так устали от бессмысленных смертей, которые видели за последние три года. Целая вереница погибших от испанки, от тифа, от "проруби", от "стенки", от холода и холеры. Придешь, бывало, на кладбище, как в гости, и ходишь от одной могилы к другой. А жалеть не жалели, только удивлялись, почему же это мы целы." В 1919 году Лев Николаевич был назначен заведующим дошкольным педотделом Ставропольского отдела народного образования. Неожиданно поэт-лирик проявил себя как великолепный организатор.  В сложных условиях того времени, в голодающем Поволжье ему приходилось открывать детские садики в городе и уезде. Приходилось спасать брошенных, голодных, никому не нужных детей. "Голод становился все жесточе, и здоровые крепкие люди думали только о себе самих, отметая старых и малых, ибо заботиться о них было не под силу. Они были предоставлены самим себе." В 1921 году Зилову с семьей удается перебраться в Иваново-Вознесенск. На пароходе они везли с собой "козу Дочку и ее дочку Мусю". В Иваново-Вознесенске Лев Николаевич работает заведующим Школой-коммуной, попросту детским домом. "Дом был страшно запущен: канализация, помойка, водопровод - все переломано, ничего не действует..." Квартиры не было, приходилось хлопотать о пайке. При этом Зилов не перестает писать стихи. Работая заведующим детским домом, он одновременно сотрудничает в газете "Рабочий край" и даже становится заведующим отделами "По нашему краю" и "Крестьнские дела".  Это помогает семье "запастить картошкой, купить вторую козу и Лютьку обуть".  В 1923 году семья переезжает в Москву. Стихотворный сборник никто не печатает, но в 1924 году выходит книга рассказов "Ворона в трубе", с поволжскими рассказами. Поселились Зиловы в старом деревянном домике, в квартире из трех комнат в районе Марьиной рощи. Квартиру эту Зилов постоянно пытался сменить и сохранилось даже ходатайство писателя Виктора Шкловского, "обследовавшего квартиру Зиловых по поручению Строительного кооператива писателей". Другую квартиру так и не дали, но несмотря на все минусы жилья, дети и внуки Зилова вспоминают этот дом очень тепло. Сам Лев Николаевич в то время пишет стихотворение "Мой кабинет". Хотя никакого кабинета на самом деле не было. По-моему, это отчаянное стихотворение говорит о нем больше, чем все другие его лирические стихи.

Мой кабинет за кухонным столом.Сижу за ним, разбуженный клопами,И счастлив тишиной и кой-каким угломИ солнечным пятном на печке за плечами.

Больные спят. Мучительный заказНаписан начерно, и я свободен.За много месяцев мой бесконтрольный час,Когда мой мозг еще на что-то годен.

Я не ропщу. Сумбурна жизнь моя,Забита мелочами обихода.Но все по-прежнему, как в ладанке земля,Сохранена внутри меня свобода.

Работал Зилов в то время корреспондентом в "Правде", часто писал под псевдонимами. Писал на самые разные темы, в том числе производственные. И где-то в этом месте, то есть уже в начале 30-х годов, впервые упоминаются его детские книжки. Еще до революции Лев Зилов сотрудничал в детских журналах "Проталинка". "Светлячок", "Семья и школа". После революции - в "Мурзилке", "Огоньках", "Искорке", "Зорьке". "Лев Николаевич не считал возможным балансировать на грани дозволенного, а честно писал книги для семьи, для друзей и детские книжки для того, чтобы заработать на жизнь". Только в сказках, стихах, рассказах для детей можно было отвести душу: поговорить об обычных человеческих ценностях, отношениях, чувствах. Открытый и отзывчивый, Лев Николаевич сам был в чем-то похож на ребенка. А его любовь к детям безошибочно подсказывала сюжеты его будущих рассказов для них..Детские книжки Льва Николаевича родились из желания научить детей чему-то доброму, полезному. Часто они имеют ярко выраженную мораль, как у Льва Толстого. Но чем дальше, тем труднее становилось писать. "Уже нельзя было просто написать сказку про курочку рябу, которая снесла золотое яичко, надо было отметить, что она его снесла "воодушевленная решениями партии". В "Комсомольской правде" была напечатана статья руководителя сектора детской литературы в издательстве "Молодая гвардия" Н. Разина "Про серого зайку или пятилетку?" с подзаголовком "Против аполитичности в детской литературе". В ней сказано: "...хорошие сами по себе книжки о кошечках и собачках при отсутствии нужных нам социальных тем превращаются в абсолютно вредное явление... У нас выросла целая плеяда "Чуковских", которые занимаются беспредметным развлекательством". "Псевдосоветскими и псевдопедагогическими" названы в статье книги Л.Зилова и А. Барто.Именно в это время Лев Зилов делает попытку вернуться в серьезную литературу и пишет новеллы о Толстом и Пушкине. Возможно, что толчком к этому послужило постановление ЦК ВКПб "О перестройке литературно-художественных организаций", которое появилось в газете "Правда" в апреле 1932 года. Согласно этому постановлению ликвидировались все имевшиеся до этого писательские организации, в том числе и Российский Союз Советских писателей, членом которого был Зилов. Было решено "объединить всех писателей, поддерживающих платформу совесткой власти и стремящихся учавствовать в социалистическом строительстве, в единый Союз Совестких писателей". Союз был образован в 1934 году во главе с М. Горьким. Происходила перерегистрация всех писателей.Писателям из рабочих и крестьян вход был открыт. С остальными разбирались. Зилов подает апелляцию, за него просят его друзья. Ему отказывают. Он пишет письмо, требуя пересмотра. "Работаю в литературе 30 лет. Выпустил 70 книг, список которых прилагаю". Его не приняли, а в 1935 году его увольняют из "Правды".  Обстановка в стране гнетущая, заработка нет. В конце 1935 года он пишет другу в письме: "Работаю в "Правде" правщиком. Выговорил не более пяти часов. И то хлеб." Здоровье ухудшается.Ему пытаются помогать друзья. Писатель Иван Катаев в 1936 году обращается в Союз писателей с просьбой, разрешить Зилову поработать в Ясной поляней над новой книгой о Толстом, в виде творческой командировки. Тогда же он работает и над серией новел о Пушкине. И где-то в то же время, получается, что пишет "Оленькину зиму", возможно появившуюся в результате наблюдений за любимыми внуками. Не знаю, увидел ли он выход этих книг, потому что 25 января 1937 года Лев Николаевич умер от воспаления легких. Возможно, что это спасло его от более страшной смерти, потому что семьдесят процентов членов Союза писателей было осуждено. Когда в Москве было организовано общество "Мемориал", в списке растрелянных оказалось и имя Льва Николаевича Зилова. С 1938 года его книги ни разу не переиздавались.Фотография из книги "Зов родной земли"

"Оленькина зима", Детиздат ЦК ВЛКСМ, 1937 год, обычный формат, 50300 экз.

kid-book-museum.livejournal.com

Лев Зилов «Городская улица» - запись пользователя Арт Волхонка (id2509791) в сообществе Детские книги в категории дошкольникам

Книга Льва Николаевича Зилова «Городская улица» вышла в 1927 году. Вместе с книгой «Деревенская улица» они составили своебразную дилогию, проиллюстрированную Александрой Сергеевной Соборовой.

«Городская улица» - книга-прогулка по шумному торопливому городу времён НЭПа, атмосферой удивительно похожему на современные города, но отличному в деталях. Наблюдайте, какие явления и занятия исчезли, а какие существуют до сих пор, считайте бойких мальчишек, виды транспорта и профессии.

Книга в Лабиринте

«С детства Лев Зилов хотел стать писателем, но окончил экономическое отделение юридического факультета Московского университета. С 1904 года он активно печатает свои стихи во множестве изданий. Первый сборник похвалили Бунин и Брюсов.В 1911 году Зилов начал писать для детей, после революции работал заведующим дошкольным педотделом, руководил детским домом, после был корреспондентом в «Правде». Выступал как критик, писал рассказы, по-прежнему сотрудничал со многими изданиями.Книжек для детей Л. Зилов написал несколько десятков. Он увлекал юных читателей поэтическими рассказами о том, что делает трактор, как работают пожарные, загадывал загадки о мире птиц и зверей. Многие книжки Зилова были рекомендованы Главполитпросветом в качестве пособий для школ и детских учреждений»Кирилл Захаров

«Лев Николаевич не успел развернуть свой талант. Одно лишь то, что на слова Зилова Александром Вертинским была написана песня «Старый принц» уже говорит о многом. Но содержание большой семьи из шести человек отнимало все силы. Нужно было обеспечить крышу над головой, так как дом; семьи были экспроприированы. Семья жила на Соломенной сторожке, Пречистенке, Благуше и, наконец, через Союз писателей (хотя в 1934 году ему было отказано в приёме в его члены) удалось получить квартиру в тогда трущобном районе Москвы - «Марьиной роще».

Профессиональных связей почти не поддерживал, за исключением дружбы с Б.А. Пильняком. После ареста Пильняка тучи над головой Льва Николаевича сгустились. Печататься стало невозможно, постоянной работы не было. Смерть от воспаления лёгких 25 января 1937 г., вероятно, спасла его от сталинских лагерей, а возможно, и от расстрела»Б.А. Черных

Александра Сергеевна Соборова известна как плакатист и художник детской книги, сотрудничала с издательством Г.Ф. Мириманова и издательством «Рабочей газеты». Книги с её иллюстрациями перестали выходить с конца 1920-х, как сложилась судьба художницы в первой половине 30-х неизвестно.

Ещё более загадочным выглядит исчезновение Гавриила Фомича Мириманова, полковника царской армии, а после революции - успешного издателя, опубликовавшего эту книгу.

«Всего за семь лет Мириманов успел выпустить несколько сотен названий детской литературы, в последние годы существования фирмы тиражи книжек-картинок доходили до 100 тысяч экземпляров. Советская власть не пощадила человека, отдавшего столько сил и энергии делу народного просвещения: в 1929 году Г. Ф. Мириманов был подвергнут унизительной процедуре лишения избирательных прав, а затем изгнан из собственного дома, дальнейшая его судьба неизвестна. В миримановских изданиях довольно ярко и наглядно отразилась та эпоха, когда детская литература честно пыталась приспособитьсяк изменившимся требованиям, с большим трудом осваивала новые темы и в то же время по мере сил проповедовала не только классовые, но и вечные, общечеловеческие ценности»Д. В. Фомин

Александра Сергеевна Соборова известна как плакатист и художник детской книги, сотрудничала с издательством Г.Ф. Мириманова и издательством «Рабочей газеты». Книги с её иллюстрациями перестали выходить с конца 1920-х, как сложилась судьба художницы в первой половине 30-х неизвестно.

Книгу «Городская улица» также можно купить в составе подборки «Про город»: http://www.labirint.ru/series/37845/

загадки для лагеря

www.babyblog.ru


Смотрите также